* * *

Осень.
На темных висках проседь,
в попутчики зонт, перчатки,
и бросить зарядки.

Весна.
Опьянение слаще вина,
закипает в крови цвет-дурман,-
Я с утра снова пьян.

Июль.
Очень поздно ложусь и встаю,
в море брошена груда огней,
и постель из камней.

Зима.
Передуманы мыслей тома,
перекроены наспех в слова,
и болит голова.




Вдвоем

Пустой квартал. Забитый дом.
Ушли хозяева и гости.
Я знаю все, что будет после,
я помню что было потом.

Трепещет тело под дождем
продрогшим от воды нарядом,
стоит со мною кто-то рядом,
и скоро вместе мы уйдем.

Уйдем по лестнице наверх,
где будем пить и веселиться,
чтоб после средь кварталов скрыться,
и унести свой хриплый смех.

А после встанет грязный вечер
из дыма закопченных труб,
и будут все топиться печи,
сжигая наш с тобою труп.




* * *

Чужие мое время гложут,
рвут друг у друга из когтей,
бросаются из грязной кожи
питаться гнилью новостей.

Свидетель дрязг и полусплетен,
я поселюсь в норе сырой,
в больших кварталах незаметен,
лишь только вхож туда порой.

Паук с печальными глазами
совьет узор для потолка,
и будет забавляться пламя
с ночной одеждой мотылька.

С мышами буду жить бок о бок,
с луной лежать на гамаке,
среди бутылок, ржавых пробок
на старом затхлом чердаке.

Сокровища свои укрою
от глаз чужих. И лишь тогда
вечерней позднею порою
спускаться буду иногда.




* * *

Шаг за шагом, от рассветов
к темным крохотным ночам,
от вопросов и ответов
чтоб никто не замечал.

Наизусть запомнить роли,
позабыв свой сладкий звук,
и привыкнуть к тихой боли
от свиданий и разлук.

И родиться неприметно,
там где лес или река,
и прожив легко и бедно,
улететь за облака.




* *

Заберите мое сердце,-
я болею им так долго
злым недугом иноверца
с кровью загнанного волка.

Неба черного пустыня
не спасает от проказы,
и костлявая богиня
скоро выполнит заказы.

Сколько бурь в руках клокочет,
сколько рек глаза умыли
в эти сломанные ночи
в этой самой страшной были!

Где лежу я как младенец
мертворожденный и хилый
среди черных полотенец
под покровом темной силы.

Так пронзите мое сердце,
и умойтесь горькой влагой,
а доспехи иноверца
пусть гниют над алой плахой!




* * *

Руки мои из дерева,
в шрамах, шипах и ссадинах.
Все что любил - потеряно,
все что искал, не найдено.

Голос хрипит, корёжится
словно кряхтенье ворона,
чёрные мысли множатся
в чреве заката скорого.

Пальцами оловянными
переверну страницу я,
ночью предстанут равными
тени с живыми лицами.

В черных зрачках проколотых
козыри переменятся,
и на, губах из золота
яда узор запенится.

Странных причуд не ведая.
день заморочит голову…
Всё, что любил, то предал я,
только уже по-новому.

Моя душа из дерева,
дерева злого сада,
там, где изба затеряна,
и из голов ограда...




* * *

Бледные безрадостные ночи,
где же ваших сказок колесницы?
Иль вы утаили между строчек
то, что может в будущем присниться?

Почему застыли карусели
что кружились в вашем звездном гроте,
иль вы все раздали ожерелья
дня жестокого чумной работе?

Мои сны все чаще, тяжелее,
поселились в них тоска и злоба,
засыпаю на пустой скале я
в хрустале подвешенного гроба.

Только тучи слышат мои стоны,
удивляясь постоянству страха,
да седые призраки вороны
ждут рассвета в покрывале мрака.

Мои ночи, радостные девы,
возвращайтесь из небес пустынных,
спойте проклятым любви напевы,
что теперь поете для невинных!




* * *

Кони меня кружат
по седому лесу,
только тьма и стужа,
словно козни бесов.

Мне б упасть и сгинуть,-
здесь плохие игры.
Но лишь ветер в спину
злей вонзает иглы.

Если б в этой схватке
позабыть все строки,
что в моей тетрадке
были так жестоки.

Чтоб простить и выжить,
и вернуться к дому,
где мы были ближе
к вечности закону.

С голодом роднится
где-то волчья стая,
на дороге птица
мерзнет, не взлетая.

Ночь подобно бреду
в кровь клыки вонзает,
и навстречу следу
волки снег взрезают.

А перед глазами
наша боль простая...
Сани в снег бросает,
и все ближе стая.

Спи, моя принцесса,
скоро я замерзну,
а тебя дух леса
превратит в березу…




* * *

Я долго жду выздоровленья
всех, окружающих меня.
Они болеют от рожденья
и до сегодняшнего дня.

Их стоны и пустые вздохи
ввергают ангелов в хандру,
и безнадежные пройдохи
не затихают и к утру.

На ссоры брошены все силы
осуществлять безумный план,
и в ход идут ножи и вилы,
сердца стираются от ран.

На кухнях ночью, тихо-тихо,
там, где провал печной трубы
тех, кто рубился днем так лихо
тайком сжигаются гробы.

Не тороплюсь я к ним на помощь,-
я убежденный дезертир,
но только наступает полночь,
я надеваю свой мундир.

До не приличия здоровый,
живой, хоть зим и лет не счесть,
я жду упрямо, бестолково
гонца, и радостную весть!

* * *

Объясни мне, милая
Чем меня пленила ты?
Прошепчи украдкою
отчего так сладко мне?..

Только недалёкою
мы идём дорогою...
И морозы осенью
Сердце заморозили.

Грустно в серых сумерках...
словно жил и умер так, -
с плясками и сплетнями,
с озорными ведьмами.

Быстро всё кончается ,-
вновь не повстречаемся.
Смех мой стынет в холоде
в опустевшем городе...

* * *

К друзьям


Раскройте свои заскорузлые души, -
Я буду смотреть в них, тоску углубляя…
Я буду дворцы поднимать в них и рушить,
Я стану в них смесью кошмара и рая.

Бегите ко мне без причин, без оглядки,
Я слово воздвигну над градом печали.
Я стану стрелой в ахиллесовой пятке,
Я стану пределом для изначалья.

И только тогда зарубцуются стигмы,
И только тогда всё получит прощенье,
Воскреснут внезапно забытые рифмы
И снова вернут всем предметам значенье.


Увы, вы мертвы… Я живой и поныне, -
мне слышатся мира предсмертные стоны.
Вы умерли все, позабыв моё имя -
Но вас я запомню навек - поимённо.


* * *


Я кончал в тебя печально,
замерев над изначальем...
И за хрупкими плечами
разглядел я миг прощанья.

Я кончал в тебя печально,
я хотел, чтоб ты зачала..
Ну а ты не обещала,-
лишь тихонечко пищала.

Я кончал в тебя печально...
И над нашими ночами
подымалась величаво
Тень последнего причала.


* * *




ПЕСНЯ


Мне стыдно, что я молод,
И много безобразил,
И часто ночью в холод
Я был испит и грязен…
Но где же те пределы,
Что стиснут мои плечи,
Параграфы, разделы,
Что ложью искалечил…

И я своей изменой
Омыт, но не простужен,
Подобно Полифему
Я ем людей на ужин.
Но из зубов я долго
Остатки вычищаю
И только дураков я,
Глотая, не прощаю.

Кругом смеются хитро
Подвыпившие парни, -
У них всегда поллитра,
Но мне не наливали.
Я их приятель давний,-
С заклиненным штурвалом
Несёт меня на камни,
На рифы и кораллы.

И сны мои как рвота –
Я бьюсь о них глазами,
Опущенный в болото,
В которых мне сказали,
Что нет в пучине места,
Что я и там не нужен:
Ведь всем давно известно –
Дерьмо, оно снаружи…

И вот всё реже вздохи,
И лживы обещанья,
Сутяги и пройдохи
Как боги мирозданья.
Но я не на коленях, -
Я с теми, кто не правы.
В лицо зелёной лени
Плюю слюной кровавой.



И есть в запасе время,
Но выборы всё скудней –
Моё лихое племя
Уходит в чащу будней!




* * *


Сказать, что устал – это будет неточно,
Как-будто сменили каркас.
Что было недавно железно и прочно
Ушло в полновесный отказ.

И выстрел в упор уже не испугает –
Я просто не вижу обрез.
И водка давно уже не помогает,-
Процесс расщепленья исчез.

Зашита торпеда от жизни надёжно
В стареющие потроха.
А чтобы не дёргался – впрыснут подкожно
Морфин от любого греха.

На полном ходу в затяжном повороте
прибор показал пустоту.
И всё стало «как-то», «как-будто» и « вроде»…
Не так, не туда и не ту….

Как смертник кручусь в электрическом кресле, -
Подайте же ток, наконец!
Растаяли мысли, закончились песни…
Ну вот. Всё нормально. Пиздец.




* * *

Горький пасквиль
( 1989 год)


Бессилье слов не помогало
хлебать тоски пивной отвар,
Но – к чёрту всех! Как нужно мало
чтобы зайти в коньячный бар!

Чтобы небрежно, полупьяно,
накинув на руку пальто,
достать червонец из кармана
и заказать бокал со льдом.

Пусть лёд чуть тёплый, и в стакане
бог весть, какой аперитив,
Зато всегда приятно даме
болтать про свой кооператив…
про жуть-тоску на личной даче,
про заграничный свой круиз,
не брать копеек двадцать сдачи,
так, словно делаешь сюрприз.

Чем дальше – больше, и уж скоро,
погладив донышко рукой,
среди хмельного разговора
вдруг вспомнишь, кто ты есть такой.

И сразу вспомнится зарплата,
ночная смена, жидкий чай,
и на трусах больших заплата,
что раньше и не замечал…

И леди, что была доступна
прикроет штопаный чулок,
и под столом мелькнёт преступно
открытая неровность ног…
Бессилье слов опять нахлынет,
и ты трезвеешь, ошалев,
и вместе с кофе, вдруг остынет
паршивой жизни тусклый БЛЕФ...


* * *

Посвящается брату Пушкину

Мойка двенадцать. Рассвет.
И пахнет свечкой…
Пора в дорогу…
уже собрались
на Чёрной Речке…

Тихо в сторонку
сложить тетради, -
«Вернусь, пожалуй…»
И перья тонки,
и взгляд усталый,
и мысли сзади

Вспомнил сегодня…
С чего бы это?
Онегин, Ленский…
И мало света,
и чай холодный
как ночью Невский…

Немного вздорно,
немного жутко,
и несерьёзно…
К чему всё это? -
дурная шутка…
Но всё уж поздно….

Ну, вот и утро! –
свет под иконой…
Пора собраться…
Как всё же трудно
уйти покорно
с Мойки двенадцать.


Вздохнуть над миром
над этим миром,
задёрнуть веки…
Нырнуть без страха,
сжимая лиру,
в чёрные реки…